Полюбить недостойное тебя - великое мужество,

а не увидеть недостойного - настоящая любовь

О культе или о бунте письменного слова?


"Книга, всякая книга, для нас священный предмет; уже Сервантес, который,
возможно, не все слушал, что люди говорят, читал все, "вплоть до клочков
бумаги на улицах" (Борхес, "О культе книг")

Во мне проснулось желание поговорить о литературном творчестве. Внезапно, как высвободившийся из-под туго стягивающих пеленок младенец раскидал пугливо свои ручонки, я в судорожном жесте напрягаю сознание и задаю тон этому скромному сочинению.
Не сочтите меня слишком крикливой, право же, никому не придет в голову называть моветоном нечленораздельный возглас колыбельного дитяти. Все понимают эту нескрываемую потребность в настойчивом перезвоне, исходящем от наивного и неопытного сердца малыша. Вздохнув с облегчением рядом с остальными, во мне пробудилось желание написать о той части в литературном творчестве, о том крохотном осколке из всего разносортного и разноцветного и всё-таки монолитного колосса с именем "Литература", что попал хорошей точностью в меня. Ранение оказалось не опасным, но пожизненным: чем вдумчивее я оправлялась от перенесенного красноречивого удара, тем основательнее он продолжал утверждаться во мне, пуская чувствительные ручейки, живописные впадинки, восхитительные лужайки, труднодоступные заводи, неровные и уверенные каньоны. Я освоила рулевую тягу и покатилась дальше.
Что считать литературным творчеством? – неудобный вечный вопрос. Многие, не только выдающиеся специалисты, пытаются на него ответить, подбирая критерии и условия степени соотнесенности аристократизма и вывернутых наружу внутренностей. В последнее время я поняла для себя, что не являюсь любителем предъявлять вопросы к вечности, тем более, таковая не интересуется и не обязана интересоваться моей преклоненной перед ней персоной, и не дружу особым образом с разными философскими категориями, а также с лингвистическими терминами, не говоря уже о моём подозрительном отношении ко всякому роду из плеяды критиков. Тем не менее, я рассуждаю о литературном творчестве, и мне хочется не оценивать, а понимать причины, подталкивающие множество людей взяться за перо. Слишком много перьев для одной вечности. - Кто это келейно сказал? Кто подумал в закулисье? - Слишком мало перьев, и вечность размножается вечностью. "Тогда я взял блокнот и чужим стило написал крупно: "Кюре поел и уходит. Dominus vobiscum". (Бета Борис, "О любви к жизни", 1926 г.)
Итак, с почином, наше письменное слово! Как же нужно было любить жизнь и быть благодарным её несметным дарам, чтобы распространить это великое изобретение, с помощью знаков дать людям испытать ощущение от головокружительного полета их сверкающих мыслей, чувство глубокого единения в своих бедах и радостях, распознать суть одиночества в каждом одиночестве, умиротворить неиссякаемые жар любви и тоску по близости друг с другом. Возможность высказаться, возможность сопереживать, возможность поделиться, возможность утешить и утешаться, возможность привить вкус к жизни, возможность приблизиться к смерти и заглянуть за край обрыва в провалы бездны и в черноту пучины, возможность покорить невозможное, возможность совершить небывалое чудо. Неисчерпаемое число возможностей, и все они фонтанируют из человеческой души посредством букв письма, их сочетаний, их перестановок, их обаятельной покорности перед автором и его акробатическим текстом. Буквы - медиаторы из мира невидимого в мир осязаемый, из мира недоступного в мир окружающий, из мира прошлого в мир будущий для мира настоящего.
Что противопоставят завсегдатаи непревзойденных искусств и эстеты раундных приемов, снобы эготического интеллектуализма и архивариусы голубокровых щепетильностей? Их нынешние малоубедительные отборные поречия слабо перекрывают сдвинувшийся пласт массового (разве вы не из массы?) растущего писательского творчества и не попортят моего постепенно укореняющегося мнения в том, что литературой может являться любой сочиненный или изложенный текст, выдержанный в культуре письменной речи. Что же касается культуры, то культура – это самораскрывающийся феномен человеческого бытия, бутон эпохи, скиталец во времени, - видоизменяется, перерождается, ускользает от старых правил и обрастает новыми правилами, балансирует на стыках поколений и в гуще разношерстной публики.
Создается впечатление, что культура сегодня - это нечто независимое и неподвластное, но формируемое, нечто складывающееся и разрушающееся одновременно, глобальная и гибкая совокупность текущих достижений огромного количества самых разных людей, не только закрытых клубов и отдельных элит, как в прошлое жестко ориентированное на привилегированность общественное время. Иначе, мы продолжали бы до сих пор греться у одного-единственного костра в непроходимых дебрях под один-единственный анекдот от одного-единственного верховного жреца и не думать, сомневаясь, но отстаивать, что это и есть тот самый уникальный, ни с чем не сравнимый, однозначный по примерности подлинный мир, точнее, мир того одного-единственного жреца и только для него и его анекдота все наши литературные изыскания и жертвы. Скучно – заезженной пластинкой один и тот же неизменный традиционный анекдот! Это же устный фольклор, передавая уста к устам, его по рассеянности возьмешь, да и взболтнешь новизной, а то и вовсе превратишь анекдот в эпистолярий. Не сажать же сразу за такую пощечину верховному жрецу склерозную бабу на кол. Так и кружится дописать дальше: "Окстись! Окстись! Изыди непотребный вий – эссеист! Табу для тебя придумали. Табу. Ad absurdum."
Потому сейчас у меня нет зовущей цели - проводить новые расследования о влиянии моды на литературу, о влиянии литературы на моду, о влиянии власти на литературу и о влиянии литературы на власть. Вскользь упомяну, что всё взаимосвязано, даже свободный выбор. Если кто-то говорит "графоман", то можно ещё написать и "графофоб", и "графолюб". Если кто-то предлагает ружье, то я поищу на ружье перо, и лучше мне взяться за нежный пух, чем за холодную сталь. Много пишущих исторически правильнее, чем много стреляющих.
Теперь я, покоренная письменами, своими в том числе, с приструненной прилежностью и с чуткой осторожностью приближаюсь к литературному творчеству не с позиции слепой идеализации художественной эстетики, риторических и стилистических фигуральностей речи, что не мешает мне изучать эти тонкие премудрости и проникать в некоторые из изящных тайн периодического корпуса искусств, исподволь совершенствуясь в них. Не познав самое себя, от разочарований в личной гносеологии к литературному действию, мне стало любопытно узнать о себе от других, и я снова пустилась в путь раненых надежд и смертельных обид, варварских увечий и иностранных заклинаний, и вместе с ними добрых и ласковых слов, веселых шуток и азартного воображения. Наше (общность) письменное слово открыло мир, много миров, где в каждом субъекте проявляются черты, свойства и характеры самых разных, природных и искусственных, действующих и бездействующих, видимых и невидимых, объектов, и объективность творчества не запрещает субъективности манер, что очень ценно. Человеку интересно изучить свой внутренний ресурс, сравнить свой внутренний мир с миром других, выявляя сходство и различие, увидеть богатство и глубину каждого из неодинаковых мировосприятий и мироощущений, среди непохожести и подобий от природы в удовлетворяющем разнообразии найти свои ориентиры и улучшать свои навыки в них. Как это сделать, не отбирая жизни и воли у значимого другого? Как преумножить знание без насилия и жажды власти над значимым другим? Как насытиться духовно самому и напитать духом значимого другого? Гносеологически обратиться к творчеству, в конкретном случае, к литературному творчеству, и в таком путешествии письменное слово, вне сомнений, - проводник к мировой душе, как ещё один из многих проводников в сказочном голубом вагоне для совсем не злой старушки "Шапокляк".
Другой значимый аспект моего обращения к литературе - это прямо-таки волшебная способность письма быть врачевателем отдельной индивидуальной души, своим личным бумеранг-психотерапевтом, сопряженно выполняя функции помощника исследователя. Когда мы вызываем к жизни устное слово, оно забывается, теряется, часто искажается по причине особенностей человеческой психики обманывать самое себя, преувеличивать или преуменьшать собственные способности, неосознанно или специально добиваться максимальных неточностей восприятия, а потом расхлебывать последствия необдуманного, как следует (а как следует?), рогатого слова. Всем известно, вылетело, не поймаешь, только у воробья, в отличие от неуловимого метаморфозного слова, нет рожек, есть перышки и милые цепкие коготочки. Когда мы вызываем к жизни письменное слово, мы оснащаем свой мыслительный процесс и прочие внутренние диалоги с самим собой (внутриличностное аутообщение) приманкой для слов, вроде охотничьего манка для улавливания крайне осторожных и шустрых птичек. Слова слетаются на бумагу, нам же остается только отмечать их записью в журнале наблюдений, желательно, не ограничивая письменный ритуал в его летающей подвижности, договариваясь с внутренним цензором о его временном невмешательстве. Завершив определенное исследовательское действие, можно после, не полагаясь наивно на "безупречную идеальность" своей памяти, просмотреть еще раз собственноручно написанное, выявить из письма чешуйчатость, двурогость и прочие многокопытности своей индивидуальной психики, отредактировать, усложнить, превратить, структурировать, - заняться полноценной рефлексией над своим письменным словом, развивая дополнительно читательскую восприимчивость. По желанию оттачивать либо литературный, либо сознательный, либо и тот, и другой одновременные навыки. Я говорю реакционнее, чем думаю, пишу интереснее, чем говорю, печатаю быстрее, чем пишу, и люблю слушать, с какой музыкой мысль проникает в двери моего сознания. (и из какой оркестровой ямы)
Не разделяя людей с социологической жесткостью на визуалов, аудиалов, кинестетиков, дискретиков и остальных психотетиков, - бухгалтеров, юристов, политиков, медиков, программистов, и даже самых необходимых в жизни реформаторов и религионеров ЖКХ, учитывая врожденную целостность психики каждого человека, являясь сторонницей голографичности и мультивселенности, можно ещё раз напомнить, что письмо служит всем. Оно способно разблокировать скованность в общении, приучить к самостоятельности отдельно-взятое мышление, дисциплинировать отлынивающую непостоянность, развить чувство, помочь в осмыслении и даже в анестезии реально ощущаемой соматики. Что еще? Каждый решает для себя сам, сталкиваясь с необходимостью в письменном слове для своих переживаний. Можно сказать, что в литературе не бывает и не может быть стандартной модели письма. Кто-то виртуоз в построении сюжетной линии, кто-то талантливо раскрывает характеры героев, кто-то имеет дар в воссоздании реалистичности деталей обстановки, костюмов и портретных черт, кто-то выдающийся фантаст от паранаучных знаний, кто-то непревзойденный профи в жанре "фанфикшн". Море, море... ( - "мир бездонный") художественных возможностей, аллегоричности образов, культурной выразительности, математической знаковости. (чем математика не литература?) В своих переживаниях, воображаемых или действительных, человек ищет оправдание своему существованию, примирение со своим внутренним миром и окружающей реальностью. Желает постичь что-то, что не "я" и "я", идти дальше буквы "я" за грань алфавита. Понять что-то, что не дает покоя или мешает наслаждаться жизнью, что пишет, пишет, пишет,... и не может остановиться, поэтому любая письменность, по сути, для меня автобиографичная.



Наверное, я ищу гармонию во всем меня окружающем и в себе самой. Спасибо Вам всем за внимание.



Уф...фф. Официальная часть закончилась. Поскакали дальше? Дальше будет легче, крылатое "я" гарантирует себе. Боль не проходит, но озаряется смыслом. Отплясывая в ритмах воодушевленных фигур, позволю предаться вольностям литературного бытия. Потерпит ли история письменного творчества пришествие второго безумного Ницше? - Женщину "Ницше". – Едва ли мир захлебнётся таковой. Кто-то это уже говорил. Память, вековая память, прелестная амнезия и безграничный скрытый потенциал. Когда-то "я" писало на пещерной скале, теперь же я опустилась, литературнее снизошла, до беспроводной клавиатуры. Возможно, в скором времени мне не понадобится и этот (+9-ё) жидкокристаллический посредник, "я" буду писать живыми мыслями по живому телу без бумаги, без пера, без чипсетового топора. Вовремя вернуться из полета мыслей призывается на землю космонавт!!!
Что больше всего притягивает меня в письменном слове? - Однозначно, игра. – Конкретнее? – Игра зрительного восприятия и игра образного мышления. – Ещё конкретнее? – Беспардонные аналогии. – Самое конкретное? – Авторский оргазм.



Пора ставить точку? Конечно, нет. - Ещё слишком рано, господа. Не торопитесь расходиться по домам, разнося крошки на тертых лацканах своих окультуренных пиджаков. Кто-то это уже говорил. Память, вековая память, прелестная амнезия и безграничный скрытый потенциал. Прошу ещё раз, не торопитесь расходиться по домам, разнося крошки на тертых лацканах своих окультуренных пиджаков. На них могут оказаться и вспышки звезд, и сами звезды, и, тем более, их яркий гнилостный распад. Во многих случаях, когда мое индивидуальное шизофреническое "я" хочет выразить определенным образом себя, наступает период спокойной логики и здравого смысла.

Бахвальство? Оторопь?

Опыт с седыми волосами. Когда я пишу эти строки, практически отдаюсь письму, практически владею им, то нахожу в них и изюминку от испорченной булочки, и жемчужинку от неприятного вмешательства в мои здравый смысл и спокойную логику. Зачем предпринималось это сочинительство, если не рассказывается о самом ценном, о сердцевине, - вдохновительном буквенном зерне? Мы не дети, какие-то Особенные Дети, чтобы всецело принять и правильно понять учение Иисуса Назаретянина, мы – взрослые дети, чтобы догадаться, что за любым всплеском активности творческой мысли в письменной речи кто-то стоит. В данном случае, это не секрет. Именно в этот раз своими строками я отдаю дань двум мастерам письменного слова в случайно взметнувшемся звене из всей цепочки удачно сложившихся обстоятельств и недавно прочитанного материала, расшевелившие меня проснуться и закричать, призывая обратить ко мне вашу ласку и любовь. Я расту. Во мне зреет эксклюзивный аппетит! Так кто же они, эти легенды воспитания, учителя моей закалки? Борис Пастернак и Владимир Набоков.
Ничего странного. Как всегда, довольно странно. Они совершенно непохожие, они исключительно разные, их нельзя сравнивать. Я бы сказала, что Набоков – крайне экстравагантный эрудит, Пастернак – крайне неординарный эрудит, но меня увлекает в них другое – хорошая уверенность каждого в своем писательском почерке. Их письмо не спутаешь с другим письмом, Набоков – это Набоков, Пастернак – это Пастернак, нет никаких сомнений, что они полностью исполняют самих себя. Их слог узнается за версту, в каждом творит свой индивидуальный тяжеловес среди всей литературной лепидоптерологии - творческих разночинцев ошарашенного русского и "русского" двадцатого века.
Они и многие другие научили меня безбоязненно принимать любой свой текст, нравится мне это или нет, из небытия стучащая мысль не прощает закрытой двери и нервозных хозяев. Она сразу уходит, и быстро вернуть скорую мысль способна лишь другая гончая мысль, что в литературном творчестве не ищут елейной красоты и одних лишь добродетельных канонов, в письме живут, страдают, получают самый настоящий инфаркт, умирают от елейной красоты и одних лишь добродетельных канонов. Если я пишу гадко, я исполняю в тот момент себя, и мне становится не стыдно, а благостно, что наконец-то вижу свой портрет в истинном свете. Я раскрываюсь навстречу и растягиваю свой книжный позвоночник за любимыми авторами вверх и вниз, вправо и влево.
Продолжая писать о том, что меня захватило в рассказах Набокова и в стихах Пастернака, правильнее, застигло врасплох, крепко схватило за ленивый шиворот – это чувство страшной жизненности у обоих. Своим текстом они впечатывают меня в полнокровную и трепыхающуюся жизнь, учитывая, что я всегда чувствовала себя немного параллельной окружающей реальности, происходящая вокруг меня действительность как будто проплывает перед моими глазами миражами из воздушных облаков, и я, как наблюдательный пункт, источаю болезненную отстраненность, даже отчужденность, в том числе от самой себя. Раньше я любила повторять: "Это не настоящее, это не моё, та самая настоящая жизнь ещё не наступила, это временно, ещё будет то самое грандиозное, что сделает меня самой собой и объединит с "правильно" восприимчивыми другими." Какая жалость, что упущенное и "непрожитое" время безвозвратно убегает! Какая справедливость, что это был выбор, сделанный мной и никем другим! Начинаешь читать рассказ Набокова, он заканчивается смертью. Берешься за чтение другого рассказа Набокова, он тоже заканчивается смертью. Открываешь третий – да, ё моё, опять смерть в конце рассказа. Тогда ты понимаешь, что Набоков подводит правильный жизненный итог, он писательски правдив, он не играет с жизнью, как пишут некоторые, переставляя буквы в словах и слова в тексте, как фигуры на воображаемой шахматной доске. Рассказ у Набокова действительно закончился. Продолжения не последует, по крайней мере, именно для конкретного рассказа. Что же касается стихов Пастернака, то мне нравится в них органичное сплетение природы и человеческого бытия, глубокое проникновение одного в другого, - это прочное чувство неразрывности связей; миражей и меня.
Чему ещё можно учиться у мэтров письменного слова? Неожиданности и оригинальности образных сравнений, красочности и эксцентричности художественных описаний. В мировосприятии Пастернака высокие и тучные деревья не стоят на одном месте, они прыгают друг на друга белками, следовательно, нет ничего более постоянного, чем движение всего вокруг. Образ меняется, расширяется в действии, движется благодаря другому образу, трансформируя онтологические пространство и бытие, с физической и биологической достоверностью разворачивающиеся в направлении от одного к другому. И оказывается, что монументальные памятники тоже умеют прыгать друг на друга целыми эпохами и муравьиными экскурсионными группами, разными городами, и сами города, как буйные сельвы из растущих домов и людского мицелия между бетонными стволами, обвитыми сезонными туманами из плющевых вывесок, замшелых антенн, перистого балконного белья. Пастернак приглашает участвовать, не наблюдать. Он зовет идти, чтобы увидеть. Увидеть, чтобы воспринять. Воспринять, чтобы выразить. Выразить, чтобы прояснилось. Прояснилось, чтобы настроилось. Настроилось, чтобы текло. Текло, чтобы вскрылось. "И грязи рыжий шоколад... Проталин черная лакрица..." выносится из поэтической кладези Пастернака-лирика, с теплотой души превращающего слякотный снег по весне в изумительное лакомство на ярком масленичном фестивале природного кондитерского искусства. Следуя за Пастернаком, бег темной осени предлагает мне прогулку на пруд, но не обычную, а такую, в которой селезни и утки – это движущиеся точки на зеркальной глади воды. Точки собираются в буквы. Буквы плавают, плещутся и ныряют в почерневшую воду, чтобы составить между собой перелетные караванные слова, своей прощальной клинописью передавая эстафету оседлой всесезоннице – мне и пустым межстрочным линиям, отраженным в наступающей ледяной корке вместе с падающим светом от прямостоящих фонарных стройных столбов. Зима. Зима. Молочно-медовый коктейль, сахарный песок и с ванилью белый шоколад. Нет места для постылых диет даже зимой! "Свеча горела на столе, свеча горела..."
Несмотря на все нелепые и потаенные обиды Набокова, в том числе и на современников по литературному цеху, получивших в обход его гения Нобелевскую премию (возможно, от того и возникла патологическая неприязнь Набокова к творчеству Пастернака), несмотря на нелепые обиды, нет-нет да и порой проступающие в его рассказах вроде пророчески-подсознательного "вторую неделю было сыро, холодно, обидно за всё зеленевшее зря, и только воробьи (наверное, один из воробьев – сам Набоков) не унывали", несмотря на... Нобелевская премия – такой жалкий трюизм для пишущих, в особенности, для читающих пишущих!!! Бесспорно гений, гений Набокова открывает ещё более рискованную дорогу к художественному образу, нарушая все техники безопасности. Он заходит так далеко, что выкручивает образу ручки, зажимает образу ножки, перекраивает под тончайшие ювелирные лекала глаза, при этом сам образ продолжает оставаться у него в силе и согласии со своим объективным "двойником" (или без кавычек? - вопросом на засыпание). Степень приближения к образности объекта – показатель аппроксимации, его отображение и воспроизведение в литературе есть феномен писательского восприятия. Набоков, как самый завзятый трюкач, оперирует с многоуровневостью образа, насквозь протыкая его разные слои своей писательской шпагой, чтобы с копперфильдовской точностью завершить фокус над образом чарующим сальто прямо в воздухе. Как он это делает, как? Наверное, так же, как и "комары штопают воздух над кустом мимозы весной в Фиальте".



Стоит ли зачинать третью метафизическую часть? Что вы думаете по этому поводу? Имеет ли смысл организовывать объектно-ориентированный и субъектно-деятельный алгоритм письма вглубь сложившегося модульно-взвешенного графа на такой уровень программно-реализационного цикла, как выяснять, прояснять, объяснять, что значит словосочетание "письменное слово" в контексте данного сочинения? Сразу напомню, что существует много понятий о слове, в том числе слово бывает "печатным". Не противоречат ли одни понятия слова другим? Стоит ли, различая самостоятельные периферийные представления, объединять эти субконцепты в более масштабные артхаусные категории, или условно кодировать предписанные значения до обвальных обращений в мейнстрим, поощрять фасцинетику информативно-библиотечным сперматофором, известным по функциональности, как "божественный объект"? В конкретном случае-ребре я, как автор, подразумевала под "письменным словом" любой вариант когезийного и когерентного текста, для написания которого своими руками (этакий оффшорный хэндмейд) используются обычные шариковые и гелевые ручки, электронные стилусы, компьютерные печатные машинки, прочие гаджетовые перья. Во времени модернизуются технические условия и средства создания текста - последовательности символов, выражающих определенно определенную мысль, или наоборот, неопределенно-определенно-, и сам процесс обретения разносторонних мыслей, осуществленный как закрытым способом на листках бумаги в совсем уж личном до неприличия дневнике, один из гробовых вариантов рукописи, так и открытым способом на экране компьютера из базовой сети. В сопоставлении с этим, печатное слово выражает совершенно иной инициатический процесс, отличный от процесса письменной фиксации мыслей, неприкрытых или прикрываемых личной волей автора письма, словно две художественные Махи на полотнах испанского живописца Франсиско Гойи. Печатное слово предполагает необходимое ознакомление с написанным текстом читателей, то есть обязательное существование значимых других в системе общего творчества. Само ознакомление может быть единичным или массовым, но публично, то есть открыто, состоявшимся. Иначе, как знакомиться и знакомить с выявленными мыслями, фотообоями проступившими на пиксельной доске - примордиальной "tabula rasa" из настроек монитора? Доступным и быстрым способом это можно сделать при помощи кратного размещения текста через такие средства коммуникационной связи, к примеру самый низкозатратный способ – это использование массмедийности интернет-ресурса, которые занимаются продвижением и определяют популярность, признание и любовь со стороны читательского интереса вплоть до роста покупательского спроса на опубликованные мысли, идущего от драгоценных читательских состояний, умений и имений. Любое печатное слово является письменным, но не любое письменное слово становится печатным так же, как устное слово не всегда становится письменным, тем более, печатным. Сложатся ли условия для печати – количество читателей, их дизлайки и лайки, желание самого автора стать публичным лицом в публичном месте и т.д., не об этом ведется моя письменная речь сейчас. Печать ведь тоже, как и письмо, бывает весьма разнообразным.
Я постаралась, чтобы меня не упрекали в несовременности взгляда на метафизику и её насущные проблемы. Скоротечность бытия, точнее, точки зрения на любую кратнотечность для каждого присущего бытия в бытие. Звезды изменяются с той скоростью, с какой относительно для бытия звезд и бытия околозвезд. Индульгирование на самоподаче и самоотдаче. Научно-природный тренировочный пинг-понг. Кинг-конга жалует Гонконг, звоном гонга от реки с длиною в "Конг". Вот такая обозначилась метафизическая болванка.

На заключительный из множества транснациональных сладостей десерт из жидкого и твердого шербета, хорошо бы приступить к интенсивному терапевтическому эпилогу, как к формуле сложного радикала, всего моего вольноотпущенного сочинения.
Однажды в десятом классе средней образовательной школы меня вызывают по журналу успеваемости и спрашивают бесцеремонно:
- Что нового ты узнала в творчестве Маяковского? (не "из", а "в")
Меня, как прилежную ученицу, отсидевшую хорошисткой с отличницей по русскому языку и литературе все десять лет незаметно на первой парте, всегда неприятно одергивал такой пространный жизненный вопрос о новизне в творчестве за пять минут до звонка на перемену. До такой степени одергивал, что даже в те младые годы, имея глубокое интуитивное уважение ко всему обширному творчеству Маяковского, не только перед общепринятыми "дубликатом бесценного груза" со-романтическим "если звезды зажигаются", я ответила. Со всей детской самоотдачей перед окончанием последнего за день, надоедливого и унылого, тускло-красного до неразличимой серости штанинного урока, честно и по-маяковски, во всю ширину его широкого духа бунтаря, ответила так, как хотела, так и ответила:
- Ничего!!! (не было у меня на тот момент такого опытного поголовного преимущества, как экзистенциальный паспорт)
Скандально-пунцовое представительское лицо от всего багряного по-совдеповски школьного образования незамедлительно отреагировало на мои внутренние восторг и ужас перед кровной стабильной новизной:
- Садись, два.
Вынесла мне приговор нехорошая учительница по литературе, продолжая заполнять остатки минут своими монохромно-монотонно-моногамными недовольствами и возмущениями вплоть до самого звонка и чуть долее, отбирая наше детское внимание и законную переменку. Однобоко, однолико, с единовластной стороны.
Переписанный вариант.
Однажды в десятом классе средней образовательной школы меня вызывают по журналу успеваемости и спрашивают бесцеремонно:
- Что нового ты узнала в творчестве Маяковского? (не "из", а "в")
Меня, как прилежную ученицу, отсидевшую хорошисткой с отличницей по русскому языку и литературе все десять лет незаметно на первой парте, всегда неприятно одергивал такой пространный жизненный вопрос о новизне в творчестве за пять минут до звонка на перемену. До такой степени одергивал, что даже в те младые годы, имея глубокое интуитивное уважение ко всему обширному творчеству Маяковского, не только перед общепринятыми "дубликатом бесценного груза" со-романтическим "если звезды зажигаются", я ответила. Со всей детской самоотдачей перед окончанием последнего за день, надоедливого и унылого, тускло-красного до неразличимой серости штанинного урока, честно и по-маяковски, во всю ширину его широкого духа бунтаря, ответила так, как хотела, так и ответила:
- Ничего!!! (не было у меня на тот момент такого опытного поголовного преимущества, как экзистенциальный паспорт)
- Почему, Аня? Скажи.
Вдруг продолжила диалог оказавшаяся хорошей и хорошенькой, многомерная учительница по литературе, зная, что до конца её урока тоже оставались шаткие четыре с половиной минуты. А потом конец всего рабочего дня...
- Потому, что я стесняюсь и, следовательно, не хочу выражать свое мнение при всех в классе. Мыслями же своими, опережая звонок на перемену, скажу, что для отпущенного времени я остаюсь всё ещё слишком маленькой, чтобы что-то понимать в творчестве Маяковского. (воспринимая, разделять его и мой литературный и жизненный опыт на искрометное новаторство и метафизическую повторяемость)
- Садись, пять. (после нестабильных два со стабильными три)
Еще лучше оказалось то самое постапокалиптическое "после": вдвоем мы, не переставая, жгли и тусили на празднике жизни после долгожданного звонка, как под бой курантов на Новый, новый год!!! Учительница отдельно со своими подругами, я отдельно со своими подружками. По сути, вместе в одном городе из одной школы. Свободно, непринужденно, одновременно в новизну учительского слова и ученического повтора. Ура!

Постскриптум.

Диагноз: художественно-литературная истерия, деменция научно-математической неадекватности, наплыв конфабуляций о физическом и биологическом глубоком изнеможении, припадок одиночества в бреде метафизической неопределенности, симуляция шизофрении с целью привлечения к себе внимания и снисхождения, склонность к резонерскому наговору и нестабильной перверсии, отсутствие половозрелого инстинкта, инфантильность и прочее, ещё на столько же страниц письменного текста...

Лечение: продолжать писать??? !онченоК

Комментарии

20.04.17
]]>Анна]]>
Многие годы спустя приходят с опытом. На стихотворение Маяковского "Надоело", написанное в 1916, для истории мой ответ Маяковскому, написанный в 2016 году:
***
P.S.
Помните.
в 2016 году
даже страх надоедает:
не исчезают ЛЮДИ.
Из ниоткуда
Маяковского стихом
и любят,
и спустя сто лет
по добросердию шпыняют -
Был не прав.
Красивые, еще красивее,
Творцов не забывают.
Душой к душе
словами,
музыкой,
никто и те
пробелом к знаку
в порыве страсти прилипают
к сегодня, к завтра, ко вчера,
к неповторимым бесконечно...
Не надоест,
прошу учесть,
гений, он же поэт,
Владимир Маяковский,
Честно!

 [1-1] 

Оставить отзыв

Теги для выделения текста: [b]Жирный[/b], [i]Наклонный[/i], [u]Подчеркнутый[/u]

Имя *:
Почта *:
Сайт:
Комментарий *:
Cообщения содержащие ссылки блокируются.
Последние комментарии
О культе или о бунте письменного слова?Многие годы спустя приходят с опытом. На стихотворение Маяковского "Надоело",...
Письмо обыкновенной немолодой женщины к женщине с комплексом СверхбабаЗамечательная статья, браво!
Миф о мозге Эйнштейна от Ролана Бартаэмигрировал, и он эмигрировал, сплетничают, что в Швецию
Джан-КутаранСветлана, спасибо за уточнение
Джан-КутаранДжан Кутаран не находится на мысе Киик Атлама,он располагается на хребте Биюк-Янышар.
Rambler's Top100
RSS новости Bumerango.ru